До станции нашей дорога знакома слушать

Кадышева Надежда - Деревенская дорога Текст песни

От станции нашей дорога знакома, Исхожены здесь все тропинки - пути. К родному крыльцу деревенского дома. Веди меня, сердце, как. Особое внимание мы уделяли нашим многовековым связям. Из всех ожиданий Себе выбирали дороги. Исчезли Это издание об истории отношений России и Беларуси за многие века – с древнейших времён до наших дней. с современными писателями Беларуси мы недостаточно хорошо знакомы. На станцию за минеральными удобрениями! — Желаю За ним далеко по равнине тянулись поля, луга, сенокосы — до черных лесов на горизонте.

Девушка поглядывала на меня со смесью изумления, недоумения и страха. Я резко усилил эффект: Изображая сокрушенную молитву, с интересом разглядывал крестики, кольца и серьги на толстых цепочках, которыми, как бусами, была обвешана икона.

Было в этом нечто дикое, туземное. Вдруг на солею воробышком вспорхнул священник, старый, почти безбородый; пахло от него душистым мылом, сквозь которое невнятно проступал коньячный дух. Он оперся подбородком на огромный серебряный крест и заговорил громовым голосом. Слушать его было некому, кроме старушек, меня и забытой подруги: Но священник этого не замечал. Он говорил про то, про что обычно говорят на проповеди: Апостол Петр доверился Христу, пошел по морю.

Вдруг испугался и отвел. Вот и мы, дорогие братья и сестры Но так он это говорил, с такой последней силой, что по спине пробегали мурашки. Закончив проповедь для нас двоих, священник замер, встал на цыпочки и троекратно осенил крестом, энергично, чуть ли не со свистом рассекая воздух.

Я пытался выбросить из головы коньячного священника, но почему-то ничего не получалось. Лодка, море, Христос — и апостол. Нужно быть там, где. Так надо, так правильно, точка. Через месяц с небольшим как сейчас помню, завершалась холодная осень семьдесят седьмого, всюду висели плакаты и флаги в честь шестидесятилетия Великого Октября — революция доблестно вступила в пенсионный возраст я заявился к громогласному отцу Илье.

Отстоял, как положено, службу, дождался окончания молебна, отпевания и завтрака священников. Отловил на выходе из храма и попросил крестить меня — без восприемников и записи в церковной книге, чтобы в универ не сообщили.

Отец Илья стал смешно озираться, не подслушал ли кто; убедившись, что нет соглядатаев, он согласился. И еще через неделю я стоял в натопленной крестильне со священника катился градом пот, даже мне в льняной рубашке было жарко и повторял, дрожа от восхищения, как повторяют рубленые современные стихи: В церкви, где меня крестил отец Илья, было очень хорошо. Все друг друга знали, были дружелюбны.

Но служил отец Илья непредсказуемо — то на ранней, то на поздней, то по будням, а то вообще не являлся на службу; пришлось искать себе приход поближе и попроще.

Со слишком жизнерадостным отцом Георгием и слишком мрачным настоятелем отцом Мафусаилом. Впрочем, к отцу Илье я тоже заезжал.

Но гораздо реже, чем хотелось. Впрочем, в семьдесят седьмом про католическое Рождество никто особенно не вспоминал, во всяком случае, в моем семействе. Новый год был единственной точкой отсчета. Михаил Миронович собрал самодельные слайды в коробку, завернул в бумажку желтый заграничный мел, похожий на тюбик с помадой, торжественно и суховато всех поздравил — с окончанием курса и еще одним важным событием.

Всем полагалось догадаться, что он имеет в виду. Помолчал, подумал и добавил: Обязать я не имею права, но, если не придете, будет, этсамое, нечестно. Жду вас после новогодних праздников… на какое же число назначить… пусть будет, для симметрии, седьмого января. Так сказать, от Рождества до Рождества.

Подошел к холодным окнам и раздернул затемняющие шторы. При этом слишком резко поднял руки, повернулся — я увидел в вороте рубахи золотой нательный крест. Старинный, на тонком плетеном шнурочке. И это было как масонский знак, как тайное послание: Седьмого января он появился ровно в десять.

Раздал машинописные вопросы, перед собой поставил термос, развернул газетку с бутербродами. В аудитории запахло колбасой, отвратительным зеленым сыром и лимоном. Сумалей подливал себе чаю, недовольно жевал бутерброд и капризно мучил аспирантов. Дайте полифункциональное определение средневекового города. Был список обязательной литературы. Какие работы Аделаиды Сванидзе о городе и бюргерстве вы знаете? То есть не читали.

Понятно… Да, это не по курсу философии. Над крышкой термоса клубился пар. От гигантского окна тянуло холодом, стекло изнутри обрастало мохнатым узором, город был подсвечен розовым морозным светом. Сумалей демонстративно не спешил; моя очередь подошла к полудню. А что вы, Ноговицын Алексей, э-э-э, Арнольдович, смогли вынести из моего курса? Отвечать Сумалею — все равно что бить мячом в глухую стену: В чем заключался смысл знаменитой надписи над конхой центральной апсиды в киевской Софии?

Что по этому поводу сказано в статье Аверинцева? Где статья Аверинцева опубликована? Ладно, это вы знаете.

  • Наша станция
  • Деревенская дорога минусовка скачать бесплатно
  • Кадышева Надежда - Деревенская дорога

Попробую спросить иначе… Погоняв меня по всем вопросам и вымотав до основания, как зайца на псовой охоте, Михаил Миронович кивнул: Опять воткнул в меня свой долгий непонятный взгляд.

И вдруг добавил полушепотом, чтобы не привлечь стороннего внимания: В коридоре присесть было негде: За окном постепенно темнело, снег завихрялся, плотную завесу раздвигали фонари, редкие прохожие, нагнув заснеженные головы, упрямо пробивались сквозь метель, как восточный караван сквозь песчаную бурю.

К шести аудитория освободилась лишь наполовину; метель утихла, образовались легкие сугробы; в десять вечера из аудитории вышел бледный Сумалей с черным портфелем под мышкой и торопливо направился к лифту. Но я уже ничего не соображаю, день выдался долгий, сами видите. Завтра кафедра, подтягивайтесь к двум, и поболтаем. Мне показалось, что М. Двери лифта сомкнулись, как смыкаются на службе Царские врата; лифт почему-то отправился вверх, огонечки на панели замигали — девятый, десятый, одиннадцатый: Назавтра в душный кафедральный кабинет входили сгорбленные профессора со свекольными гладкими щечками, в полосатых старомодных тройках.

Они усаживались в первый ряд и с важным видом говорили о лекарствах. Я ждал Сумалея, но тщетно. Я оказался в ловушке: Заседание закончилось к шести. Я спросил веселую упитанную лаборантку, похожую на молодую попадью с картины передвижника: А вы поезжайте к нему, все так делают.

Вот адресок, сможет — примет, нет — не повезло. Отыскав сумалеевский дом, я бессмысленно и долго жал на кнопку. На всякий случай дернул ручку — Сезам отворился. На кухне приятно гремели посудой и негромко мурлыкало радио. Не получив ответа, громко хлопнул дверью.

На меня внимания не обратили. И лишь тогда услышал возмущенный голос Сумалея: Правильно будет — извините! Повесьте пальто, Ноговицын, все тапочки у нас на нижней полке, выбирайте. Михаил Миронович сидел на кухне, довольный жизнью и почти веселый — никаких следов обещанной болезни. Огромное старинное окно выходило на церковь, нечетко высвеченную фонарями, самоварным боком выпирал центральный купол, остальные купола, поменьше, окружали его, как голубые чашки.

Крохотная, похожая на канарейку жена суетилась у плиты. В центре круглого стола стояла красная эмалированная кастрюля, в старинном соуснике со сколотым краем густела сметана. Пахло плотно промешанным фаршем и вареной капустой. Заодно и вас проверил. Есть, тыкскыть, званые, а есть призванные. Милости прошу, помойте руки, оба заведения направо, встык, а потом присаживайтесь с нами вечерять. Анна Ивановна соорудила славные голубцы. Анна Ивановна пошла за тарелкой; кажется, она привыкла к необъявленным визитам.

Я смущенно подсел, мне положили на тарелку толстый голубец, выдали вилку и нож и продолжили семейную беседу. Не подстраиваясь под. Беседа заключалась в том, что Сумалей без остановки говорил, а жена его безмолвно слушала. Он рассуждал о каких-то старинных знакомых, которые решили эмигрировать в Израиль. Я так и не понял, осуждает их М. Голубец был сочным и мягким, сметана свежая, наверное, с базара; ел я с удовольствием и от этого стеснялся еще сильнее.

Надежда Кадышева - Деревенская Дорога текст песни (слова)

Ну что же, если все сыты-довольны, пойдем в кабинет, на два слова. В кабинете я был подвергнут допросу. Что привело на философский. Что думаете о спорах Сахарова с Солженицыным. Как случилось, что не знаете Кьеркегора. Я отвечал, как солдат на плацу, — четко, не пытаясь уклониться. Закончив испытательный допрос, Сумалей умолк.

Через пять минут очнулся, словно вынырнул из летаргического сна: Думается мне, как нынче говорят советские начальники, что мы и вправду с вами можем посотрудничать. И вот вам первое задание… рискованное, прямо скажем. Вы статейку в аспирантский сборник сдали? Но я уже ее перепечатал! Это очень хорошо, что задержались. Потому что мне нужна одна цитата. Но не сегодняшнего и даже не вчерашнего. Я предпочел бы позднего Плеханова или, там, какого-нибудь Германа Лопатина.

Примерно вот такая, понимаете? Польщенный сумалеевским доверием, я решил слегка поумничать и произнес: Может, поискать у Дьердя Лукача? Лукач слишком долго жил. Он помер лет десять назад, если не позже. Главное же — найти? Если вы припишете цитату Лукачу, вас архивисты зажопят. Подредактируйте и приведите их в статье. Повесьте ссылку на какой-нибудь архив: Главное, чтоб фонд такой существовал. Опись, номер папки, лист. Нужно прикрыться хоть Карлом, хоть Фридрихом, хоть банным листом.

Вообще ничего, ни одной завалящей цитатки. А выйдет ваш ротапринтный сборник, радость складских помещений, и я смогу на вас сослаться: Сумалей изменился в лице. Словно запер его изнутри. Складки разгладились, губы слегка растянулись, проявилась отстраненная улыбка. Он встал и в полупоклоне указал на дверь. Надеюсь, разговор останется между нами, но как вам будет угодно. Так я заслужил доверие Учителя. И сложную, изменчивую дружбу.

Времени было навалом, риск не застать его дома активно стремился к нулю.

Золотое кольцо - Деревенская дорога - Текст Песни

Гулять он не любил и раньше, мол, в квартире воздух тот же самый, только с подогревом, а после кончины любимой жены в августе семьдесят девятого; как сейчас помню тот ужас Михаил Миронович ушел в полузатвор. Добровольно перевелся в консультанты, отказался от единственного семинара, в МГУ появлялся нечасто — на кафедре, в парткоме, на защитах диссертаций и на редких заседаниях ученого совета.

В магазин за едой посылал аспирантов, восторженные аспирантки в очередь готовили. Уточнив, где на Казанском камера хранения, я спустился в цокольный этаж. Строгие вокзальные уборщицы швабрами гоняли воду по коричневому кафелю.

Деревенская дорога — текст песни (Золотое кольцо)

Ведра были расставлены в шахматном порядке, чтобы тряпки было легче отжимать. В полуподвальном помещении с приземистыми потолками воздух разогрелся до предела и всосал водяные пары; было жарко и влажно.

Везде висели одинаковые олимпийские плакаты на дорогой мелованной бумаге: Вопреки напрасным опасениям, возле камеры не гужевалась темная толпа; здесь не было ни худощавых азиатов, ни обильных телом молдаван, ни щеголеватых грузин в широких клешах, ни зачумленных рязанских дедков. Старый седой кладовщик подхватил рюкзак и легко закинул на пустую полку. С семнадцати тридцати до восемнадцати перерыв, молодой человек. Не опаздывайте, молодой человек, чтобы не пришлось доплачивать, молодой человек.

Избавившись от багажа, я налегке отправился пешком. Через пыльные Басманные и вялую Покровку, заставленную старыми домами, как тесный антикварный магазин комодами эпохи Александра III, в длиннохвостый Лялин переулок, а оттуда до Николоямской и вверх. Вдоль тротуаров подсыхали тополя, на скамейках восседали злобные сторожевые бабки.

Спокойная жара перерастала в пекло, на всех углах стояли белые нарядные милиционеры, похожие на сахарные головы. От Яузы дорога круто забирала вверх. Я знал, что старое название холма, Болвановка, было связано с татарским идолом, но Учитель резко возражал: Вы поняли, Лексей Арнольдыч? Я тормознул у киоска с мороженым: У стаканчика рифленые бока.

А вокруг оплывала Москва. Над раскаленной мостовой змеился воздух, сквозь него сомнамбулами двигались прохожие, весело бибикали машины, сворачивая к Котельнической набережной, от столбов тянулись дистрофические тени, солнце растекалось по фасаду низкорослого здания напротив. Сбоку от входа висела большая афиша, на которой пылали плакатные буквы: Ночью я долго не мог заснуть, все стояло перед глазами это дупло и казалось, будто кто-то глядит на меня оттуда и что-то шепчет, и я в ответ шептал что-то бессвязное.

Как недавно все это было и как давно! И было ли. Я представил себя героем романа девятнадцатого века, следующим по казенной надобности в город N и случайно проезжающим мимо своего разоренного временем и долгами, безвозвратно потерянного родового гнезда.

Оставалось выйти из вагона и отправиться в деревню. Земля пружинила под ногами, и внутренний голос, напоминавший голос учительницы начальных классов, говорил мне в назидание или в утешение, что так же пружинила земля под ногами наших предков и будет пружинить под ногами потомков, и пусть падут города, исчезнут страны, и пусть возродятся и снова падут и исчезнут, как исчезла твоя страна, в которой родился и вырос, и та далекая, уже заоблачная Россия, по которой беззаконно тоскует душа, пружине этой ничего не сделается, поэтому не вертись по сторонам и запиши в тетрадку: Ну до этого еще далеко, хочется думать, далеко, далеко-далеко забрел я в своих воспоминаниях: Мы с Сашками и Андреем удим рыбу на пруду.

Небось, котята всех рыб переловили. Да те, которых Андрюха вчера топил. А куда их девать-то. Не-е, это ж его котята, мы токо глядели. Я сжал кулаки, но внутренний голос, голос учительницы начальных классов, голос крови, голос бог знает чего зашептал: Я готов был размозжить себе голову. Никем не узнанный, брел я по проселочной дороге мимо ладных и покосившихся изб, полотых и неполотых огородов, лузгающих семечки баб и чешущих затылки мужиков… Мимо дома вечно брюхатой Ирки, шалава надутая путается с кем ни попадя наплодила рванья глаза б мои ее не видели.

А мы во все глаза глядели на нее из кустов, когда она выходила голая из реки, и, зная, что мы подсматриваем, бесстыже шла прямо на нас, раздвигала ветви, ослепляя нас влажным, искрящимся на солнце белым дородным телом, и, нагло и весело скалясь, говорила: Мимо дома Генки одноногого, скрипевшего протезом на всю деревню, хороший он мужик только непутевый по молодости отсидел за драку девку не поделили вернулся точно в воду опущенный на косилке работал ему там ногу и оттяпало теперь как запьет так недели на две пока всех денег у матери не выгребет.

Его потом машина сбила, а протез, полусогнутый в колене, словно его невидимый хозяин, все еще ковылял куда-то, но уже бесшумно, несколько лет подпирал забор, пока мать Генки не померла и родственники не продали дом.

Мимо скамейки, на которой дневал и ночевал Костя Пьянкин, трезвым его поди и акушерка не видела что на свет принимала не то что жена мается с ним а куды денисься когда дети. Мимо дома двух стареньких сестер-татарочек, живших тихо и незаметно, никто о них ничего не. Мимо грузного, приземистого и в любую погоду словно насупленного дома генеральши: Мимо нашего дома, у хозяйки муж был работящий да вот горе-то помер молодой от сердца она к матери уехала а дом москвичам сдает.

Там теперь живут другие люди. Так дошел я до старой, полуразвалившейся церкви. Под облупившимися сводами, исписанными нехитрой арифметикой любви — Дима плюс Зина, Юра плюс Нина, — мы с Сашками и Андреем просиживали целыми вечерами, пекли картошку и травили байки. Они мне — о бабке Агафье, жившей на краю деревни в избе, вросшей в землю по самые окна, во время войны немцы Агафью изнасиловали, и с тех пор никто никогда не видел, чтобы она выходила на улицу, говорят, стала ведьмой, и мимо ее дома надо проходить, скрестив пальцы, не то — быть беде; о колдуне, что прежде жил на хуторе, у него были волшебные пчелы: И, пока Тесей в очередной раз приближался к Афинам под черным парусом, Одиссей ослеплял Полифема, а Гектор прощался с Андромахой, мы выхватывали из горячей золы картошку, перекидывая ее из руки в руку, разламывали надвое, выпуская наружу пар, словно джинна из бутылки, и жадно глотали обжигающую губы и язык кашицу.

Кладка разобрана или обвалилась, купола без крестов, в проломе одной луковки птицы свили гнездо, и лишь колокольня еще сохраняла былую осанку.

Я зашел в уцелевший притвор. Немолодая полная женщина подметала пол. Слово за слово, оказалось, беженка из Латвии, после смерти мужа поселилась здесь, в деревне, и сил не стало глядеть на эту красоту горемычную, начала потихоньку прибираться, спасибо, люди помогли, принесли иконы, подсвечники, даже маленький колокол, теперь я сама и служу и звоню, вот только беда — кресты сняли: И повела на колокольню. Мы поднимались по темной деревянной лестнице, перед глазами у меня, как в детском полусне, стояло молитвенное дупло деда Николая, и кто-то глядел на меня оттуда знакомыми глазами и будто подмигивал, и ступеньки вкрадчиво поскрипывали: